Александр Эльберт

Александр Эльберт:
«Я родился в 1937 году в Москве в семье потомственного портного. Ходил в школу, учился играть на скрипке, но в итоге стал химиком. Женился, остепенился,  родил двух дочерей (обе сейчас в Германии).  Наверное, был хороший ученый: много, слишком много статей и патентов, из коих несколько проданы и даже нашли практическое применение.  С 1991 года жил в Иерусалиме. После смерти  жены в 2009 году неожиданно для самого себя начал писать. Сначала короткие сказочки, которые оказались притчами. Потом рассказики, рассказы, повести и даже роман. Меня это очень  удивило, потому что раньше писал только музыку.  С января 2013 года живу в Потсдаме. Еще немного обо мне можно узнать из моих рассказов. Причем  такое, чего я и сам раньше не знал.»

 

Сказка про царя-батюшку и мальчика Иванушку
Из романа «Оказывается, я помню»
Зина спросила: «Зачем вы написали эту сказку, о чем она, что вы хотели сказать?»
Ответил: «Я не писал эту сказку, она сама написалась. А зачем, что она хотела нам рассказать – не знаю. И спросить не у кого.»

Этот царь-батюшка сидел на своём троне так долго, что уже не мог вспомнить: был он когда-то молодым или сразу родился царем-батюшкой. Помнил, что собачился с соседями, но не помнил, воевал ли хоть раз. Кажется – нет; разве что в молодости по мелочам, а это не считается. Помнил, что когда-то весело жил, и мальчики у него были помоложе. А сейчас один остался, последний. Остальные померли или в такую скуку ушли, что их пришлось прогнать на свободу; так они даже не плакали. Хотел царь-батюшка молоденьких набрать, а ему говорят: «Нельзя на царскую службу неопытных юнцов набирать, не положено». И присоветовали взять пятидесятилетнего отставного мальчика царева младшего брата, который уже давно с постели не вставал и только девками интересовался. 
Царь-батюшка про брата забыл, совсем не помнил. Когда новый мальчик пришел, что-то в царской голове заколыхалось, он хотел было спросить «как там мой...», но не мог вспомнить кто это «там мой...», удивился и ничего не спросил. А помолчавши, сказал:
-  Ты кто такой? Я тебя знаю? 
- Знаешь, царь-батюшка. Я в гости к твоим старым мальчикам приходил опыт перенимать, когда совсем мальчишкой был.
- Так ты чей будешь?
- Твоего брата, царь-батюшка.
- А почему ты его бросил? Нехорошо так, накажу. 
Тяжко вздохнул мальчик, пожал широченными плечами, голову опустил:
- Воля твоя, царь-батюшка, только он сам меня прогнал.
- Служил плохо? Так я тебе ...
- Не серчай, царь-батюшка. Не виноват я. Твой брат совсем... не могу вымолвить... боюсь, побьешь ты меня.
- Говори, не побью, сил нет посохом размахивать. Что, из ума старый козёл выжил? 
- Не суди строго, царь-батюшка, правду скажу: он и есть старый козёл, у него теперь нет мальчиков, только девки, да и те давно старухи.
- Да ну! Что ж он с ними делает, неужто...
- Ничего не делает, царь-батюшка, потому как давно в постели лежит и вспоминает, что он раньше с ними делал. А когда ничего вспомнить не может, то сердится.
- Сильно, видать, сердится?
- Да что ты, царь-батюшка, сил у него нет совсем. Как немного поднатужится, голову от подушки оторвёт, сразу его, как дитя малое, мыть и переодевать надо. Понимаешь, девки эти давно на службе, всякого перевидали, а мне всё равно жалко их. Не надо женщинам такое показывать... И брата твоего жалко, он ведь только год назад так одряхлел. А тебе-то сколько годков, царь-батюшка, ты вон ещё какой крепкий?
- Вон пошёл, надоел ты мне, скучно с тобой стало. Заразил ты меня через свою болтовню, накажу тебя.
- Воля твоя, государь. Прикажешь удалиться?
- Постой. Я тебя помню, ты брату моему песни пел и плясал. Не помню только, какие песни... Это сейчас ты седой, а тогда был черный и  немножко рыжий... Ты кто, еврей? Нет, те песни  красивые были, а еврейские... они тоже красивые. Не уходи, сядь, уже не так скучно. Ну! Говори!
- Русский я, царь-батюшка, русский. А песни я тогда пел грузинские. 
- Откуда знаешь, говори, не бойся.
- Я, царь-батюшка, на Кавказе родился и вырос. Как Маяковский. В грузинской деревне. Мне уже двадцать лет было, когда в мальчики забрили. Жизнь тогда кончилась и служба началась. Я и сейчас потихоньку эти песни пою. 
- Вот и хорошо, спой мне, только не потихоньку, я теперь на оба уха туговат стал. 
- Тебе какие песни услышать хочется, грустные или веселые?
- Зачем грустные? От них сразу тоска нападёт. Погоди, я сяду поудобнее.
- Царь-батюшка! Грузинские песни не как всякие другие. Они такие грустные, что сразу скука проходит и жить хочется. Но не все, не все грустные. Есть и весёлые. Их немного, но от них мне плакать хочется. Потому что я вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю.
- Не понял, объясни, а то – сам знаешь...
- Там ведь до сих пор моя семья живёт и с грузинами дружит.
- Погоди, мальчик, погоди! Я что-то вспомнил. Я ведь был когда-то в Грузии. Воевал? Нет, кажется, только ругался. А потом помирился... Скажи, мальчик, что это такое гони сало или салогони?
- Так сало – оно и есть сало.
- Ах ты, мальчишка! Буду я про сало вспоминать! Это сыр был такой, круглый, как бублик. Или еврейские бейгеле, которые я люблю. Только без дырки. Грузинский сыр салогони. 
- Сулугуни, царь-батюшка, сулугуни, - осторожно поправил мальчик.
А царь не рассердился, а счастливо рассмеялся:
- Вот! Помню! Название помню, вкус не помню. А ты молодец, от тебя скукой не пахнет. Сейчас прикажу доставить к ужину этот салогони. Буду молодость вспоминать и песни твои слушать. 
- Песни не мои, а старинные грузинские. Не серчай, царь-батюшка! Просьба есть.
- Говори, исполню... если не осерчаю и не забуду.
- Прикажи и лаваш грузинский доставить...
- Говори просто, не понимаю тебя, - нахмурился царь и приготовился осерчать.
- Это хлеб такой. Я его, как забрили в мальчики, ни разу не ел.
- Вкусный, мягкий, белый? – мальчик кивнул головой и улыбнулся. А потом сказал совсем тихо: - И вина бы красного, деревенского, грузинского.
- Эй, кто-нибудь! – крикнул царь. Пришел первый министр, маленький, сухонький и без очков. – Скажи ему, что мы с тобой хотим к ужину.
Мальчик сказал. А министр головой качает:
- Никак неможно, у нас с грузинами недружба, уже много лет собачимся. Они что-то задумали, а что задумали – в тайне держат, не говорят. Так что мы давно готовимся.
- Не понял. К чему готовимся? – удивился царь.
- Ну как же, Ваше Величество, а вдруг они что-то плохое задумали?
- А ты спроси. Надень очки и спроси.
- Спрашивал уже. И в очках, и без очков.
- Ну, не тяни, рассказывай, не то сам знаешь, что будет, если рассержусь и заскучаю.
- А нечего рассказывать. Притворяются, что не понимают, о чём это я спрашиваю. И каждый раз привет передают Вашему Величеству.
Удивился царь, а потом рассердился и хотел даже посохом замахнуться, но пожалел себя и горько так сказал:
- Почему ж ты мне, старикашка-тощая букашка, ничего не говорил и приветы грузинские не передавал?
Обиделся первый министр, надел очки, стал совсем как серенькая птичка, которая недоедает, и сказал, в сторону глядя:
- Боялись, Ваше Величество, что приветы эти некошерные и в них есть какая-никакая опасность, очень уж грузины спокойные были и улыбались.
- Нашли что-нибудь?
- Не нашли, - вздохнул первый министр.
Осерчал царь, встал, выпрямился, на посох опираясь, и сказал сердито и жалобно:
- А потом почему мне не передали эти приветы?
- Так после нашей проверки от приветов только красивые слова остались, да и те в грамматическом беспорядке.
- Испугались они, царь-батюшка, что осерчаешь и с теплого места прогонишь, да ещё и работать заставишь, - заступился мальчик за первого министра.
- Ишь ты, голос подал, - удивился царь и поманил пальцем первого министра. – Ты же храбрый мужик был, супротив моего посоха не боялся выступить.
- Так он тогда бедный был и терять ему было нечего, - опять заговорил мальчик, но царь вдруг закричал, на него глядя: - Пошёл вон!!!
Испугался мальчик и к двери попятился, а царь удивился и сказал:
- Да не ты, а он. Мы с тобой сейчас кушать будем и грузинские песни петь. Бегом пошел вон и принеси нам всё, что мальчик сказал. А потом пойдешь в оставку. – Посмотрел на испуганного первого министра и засмеялся: - На три дня. А там посмотрим.

Очень царь-батюшка и его новый мальчик понравились друг другу, что в царевом окружении не  сразу поняли и не оценили всевозможные последствия. Только первый министр, старый хитрец с многолетним стажем притворства и подхалимажа, вдоль и поперёк – как ему казалось – изучивший привычки и особенности натуры царя-батюшки, задумался и думал очень долго, пытаясь понять, что же теперь будет. Поскольку ему, первому министру, приходилось много чаще других вступать в контакт и конфликт с царем, у него и возможностей оценить новую ситуацию было много больше, чем у других придворных. Сначала он с некоторым удивлением отметил, что царь-батюшка совсем не так стар, как сам о себе говорит, и далеко не так прост, как привык считать первый министр. А потом с ещё б`ольшим удивлением признался сам себе, что новый мальчик, сохранивший в 50 лет детскую непосредственность и способность общаться со «взрослыми» на равных и без подхалимажа, вовсе не природный дурак, а тот Иванушка-дурачок, которого цари любят и которому всё само в руки идет. 
Первый министр выбился в люди из низов, разумеется придворных низов. Его папа был всего-навсего рядовой боярин, а покойная мама – помощница первой фрейлины. Поэтому он спокойно, с пониманием относился не только к брани, которая «на вороту не виснет», но и к размахиванию посохом, которым царь-батюшка в молодые годы владел виртуозно, хотя пользовался нечасто. Царь был сентиментален и слишком жалостлив. Он имел законное право судить и миловать, но молодой темперамент не хотел ждать, играющая кровь требовала быстрого выхода, останавливать его никто не решался, чтобы не попасть самому под горячую руку. Потому многие бывали часто безвинно наказаны посохом. Эти безвинно наказанные шумели, кричали, жаловались. Да, жаловались царю на царя, чего царь-батюшка не выносил и добавлял жалобщикам ещё и ещё, иногда за дело, но гораздо чаще по разгильдяйству Его Величества и Вседозволенности. Иногда приходилось извиняться, чтобы успокоить собственную царскую совесть, иногда он прогонял в сердцах побитого «куда глаза глядят». Побитые жалобщики постепенно становились царю неприятны, поскольку видом своим напоминали о делах, недостойных его высочайшего царского положения. И царь-батюшка отсылал этих битых придворных «куда подальше» и ещё дальше. А будущий первый министр не кричал и не жаловался, только губы незаметно кусал и улыбался. 
- Слушай, маленький, ты что улыбаешься, птенчик? Или силы у меня в руке нету и не больно тебе совсем? – удивлялся царь.
А первый министр, тогда ещё рядовой помощник министра двора, потом рядовой министр – отвечал искренне и с большим уважением и пониманием:
- Больно, царь-батюшка, таки да больно и очень даже больно. Только это сладкая боль и память на всю жизнь о такой сильной руке царской. 
- Молодец, что не побоялся правду сказать. Награжу... Не сегодня, попозже... Если не забуду и вести себя хорошо будешь. А пока – ступай к себе, я подумать хочу.
Царь-батюшка думал недолго, чуть больше 3 лет. И назначил «птенчика» первым министром вместо старого, выжившего из ума боярина, который однажды до того ошалел от боли, что отнял у царя посох и стал им широко, грозно и неумело размахивать. Царь-батюшка не успел испугаться, потому что первым испугался боярин, бросил посох царю в ноги и на четвереньках побежал прятаться. Царь-батюшка хотел рассердиться, но поневоле рассмеялся, глядя на боярина, который «бежал» медленно, по-детски высоко поднимая руки и подметая пол толстым отвислым животом.
- Стой! Вернись! Я больше не сержусь и драться не буду. И в отставку не прогоню. Есть для тебя новая работа: Советник царя по спорту. Где я ещё такого скакуна найду?
Произведенный в Советники по спорту первый министр был высокий, брюхатый, совершенно седой старик 58 лет. Новый первый министр был маленький, тоненький, совсем ещё не старый очкарик 52 лет, без очков похожий на голодного воробушка, а в очках – на периферийного профессора, от которого недавно ушла молодая жена, чему он был очень рад. 
Когда через несколько лет царь-батюшка  сильно заскучал, он совсем перестал интересоваться государственными и царскими делами. Иногда скука была такая, что царь волком выл, посуду бил, придворные зады посохом своим разукрашивал, но более всего любил   очки ногами давить. Потому первый министр стал царю докладывать без очков.

Новый мальчик так понравился царю, что он повеселел, перестал бояться скуки, вернул в должность первого министра и даже стал иногда интересоваться государственными делами, чего за ним не наблюдалось долгие годы. Первый министр даже испугался поначалу, но скоро понял, что если правильно выстроить цепочку вопрос – ответ – вопрос – ответ, вполне можно допустить царя-батюшку к управлению государством на Верховном уровне без подробностей и деталей, которые действительно важны, но с изобилием мелочей: имена, должности, даты, но главное – сплетни: «кто что сказал и подумал», «кто на кого и за что обиделся», «кто первый начал...» и так до тех пор, пока царь-батюшка  не уставал и не начинал клевать носом. Тогда первый министр говорил:
- Прикажете представить подробный доклад, Ваше Величество? 
Царь пугался и боромотал спросонок:
- Не надо, голубчик. Ступай, работай. Прикажи только нам с мальчиком... Да вот же он! Пусть сам тебе растолкует, что нам с ним надобно. 
Почему царь пугался? Потому что «голубчик» первый министр  быстро нашёл противоядие в виде докладной записки толщиной в руку, увидев которую царь-батюшка раскрыл рот, замахал руками, закрутил головой и закричал тоненьким голосом:
- Да ты совсем ума лишился! Уморить меня хочешь? За что мне такое наказание, а?! Ну объясни ты этому слепому очкарику, что нам с тобой некогда, - чуть ни в слезах смотрел царь на мальчика. -  Сейчас девки придут, будут на пальчиках танцевать и песни петь. Ты что, очкарик, совсем из ума выжил? Разве не ты их из  Ромении привёз? Ступай, позови их и прикажи угощение приготовить. 
А когда совершенно удовлетворённый  первый министр закрывал за собой дверь, мальчик вдруг схватил докладную записку и бумерангом запустил её в него. Первый министр наклонился, поднял докладную записку и запретил себе не то что слово сказать, но даже улыбнуться. И подумал: «Мальчик теперь наш  первый и вернейший союзник и помощник. Беречь надо его, беречь и холить.»

В тот первый день своей службы новый пятидесятилетний мальчик чувствовал себя поначалу неуверенно. Но когда понял, что старенький царь-батюшка совсем слабенький и даже грозить посохом ему тяжко, вздохнул с облегчением: «Хоть драться не будет». А потом разговорились царь и мальчик, оба очень одинокие, и вроде бы полегче стало, особенно царю-батюшке, у которого с детства ни друзей, ни товарищей не было – только слуги, а с них какой спрос. Одна радость была когда-то – посохом помахать, да и та была не в удовольствие ни царю, ни побитому. А когда принесли сулугуни, лаваш, вино красное деревенское и много чего другого, когда немного выпили, закусили, послушал царь песни грузинские и замолчал надолго. И мальчик молчал, не мог понять, в какую сторону старого царя понесет. Не дай Бог, заскучает и ругаться начнет. А царь-батюшка загрустил, но не заскучал. Сидел с бокалом вина в руке, закрыв глаза, и вспоминал, вспоминал, вспоминал... А потом открыл глаза и сказал:
- А вспоминать-то мне нечего. Старый я, сколько ещё процарствую?.. Плохо мне одному... 
Мальчик разомлел от покоя, вина, вкусной и обильной трапезы. Жалко ему стало старика в царской одежде, обнял его, погладил по пепельной голове, говорит:
- Не грусти, царь-батюшка. Хочешь, буду я твоим верным другом-товарищем, твоим Иванушкой-дурачком? Не смотри, что я простой  деревенский мужичок в мальчиках. Может, я не слишком образованный, не переграмотный, зато тоску твою от сидения на троне, страх твой перед скукой царской хорошо понимаю. Ну хочешь, побей меня немножко, может быть полегчает тебе...
- Что это ты, Иванушка, такой смелый стал? Молодец, уважаю. Давай, друг-товарищ царёв, выпьем. Другом ты мне быть не можешь, не положено. Но в обиду тебя никому не дам. Приятель мне будешь, или сын приемный. Надо просоветоваться у царского законника. А теперь выпьем. Только не вина твоего грузинского, не царское это питьё. Эй, кто-нибудь! Принеси-ка нам коньяка какого ни есть хорошего самого.
Принесли  коньяк армянский, какой Черчилль любил, а рюмки забыли принести. Не рассердился царь, говорит: «Давай из стаканов, не хочу их больше видеть, пусть к черту идут, отдыхать.» 
Посмотрел мальчик на сердцевидную бутылку теплого  шоколадно-рубинового цвета, взял в руки, открыл пробку, понюхал и говорит:
- Царь-батюшка! Не  по карману мне такая благодать, да и пахнет странно. Мне из дому брат старший недавно чачу домашнюю прислал. Позволь я сбегаю. 
Засмеялся царь, хлопнул мальчика по спине  ладонью старческой, не сильно хлопнул, ласково:
- Эй! – кричит, – Первый министр! Бросай дела, гулять будем!
Пришел первый министр в очках, обомлел и не знает, что сказать. Хотел снять очки, но тут сам царь-батюшка на ножки встает, тихонько подходит, бережно так очки с его носа снимает и... Первый министр замер, рот раскрыл и еле видит, будто в тумане, как царь его очки в карман ему, первому министру, осторожно укладывает, а мальчик за плечи берет, очень аккуратно в царское кресло (!) усаживает, стаканчик наливает, огурчик соленый хрустящий на вилку накалывает. Стаканчик стоит на столе, вилка в тоненькой ручке первого министра слегка подрагивает, а те двое, стоя совсем рядом, на него смотрят и приговаривают:
- Пей до дна, пей до дна, пей до дна...
- Царь-батюшка! Я же непьющий совсем...
- Вот и хорошо, нам такие нужны... там... на работе. А здесь мы гуляем. Помоги ему, Иванушка!
После первого стаканчика первый министр, ещё трезвый, сказал:
- Дозвольте мне очки надеть, хочу видеть, что пью.
- Дозволяю, не буду драться, - кивает головой царь, а мальчик, который совсем расслабился и обнаглел,  бурчит:
- А с кем пьёшь ты уже понял?

 "Сказка ложь, да в ней намёк...» Так понял я, понял, что намёк. Только никак не конкретизирую, что за намёк, не соберусь с мыслями. Уж больно тяжко мне после вче«рашнего. Я ведь тоже непьющий и вовсе не из идейных соображений. Пью я редко, очень редко, от раза до следующего проходит целая историческая эпоха, которую не  всякой  сказкой описать можно. Очень я не люблю, даже боюсь, когда начинают требовать уважения, а потом заставляют пить до дна, чтобы доказать свою «лояльность и нормальность» - это в их понимании. Потому что на самом деле я не нормальный, не лояльный и «не уважаю». Но иногда по собственной глупости и слабости думаю: пронесёт, если повезёт и всегда ошибаюсь. Потому что не принимает душа моя крепкого вина. Я от него дурею, сон теряю, становлюсь не веселым, а злым, печальным, банальным и глупым. 
Ну что я там в этой вчерашней сказке понаписал? Какие намёки, там всё очень просто черным по белому написано, всё названо своими именами. Разве что в конце можно уточнить, потому что лучше Эпикура не скажешь: «Прежде смотри, с кем ты ешь и пьешь, а потом уже, что ешь и пьешь". 

- Слушай, Иванушка, мальчик мой! Грузинские песни я уже полюбил, и танцы тоже.  Вино красное несладкое и чачу пить могу.  А вот привета от них до сих пор не получил. Мне это не нравится, так и заскучать можно, а тогда сам знаешь, что будет. 
- Ах, царь-батюшка, мне ведь тоже надоедает всё одно и то же, да то же самое, да ничего нового. 
- Тебе легче, ты на службе царёвой, а я, ты думаешь, вольный человек? Нет, приятель, ничего я сам по своему хотению делать не могу. Чуть что, так «нельзя!» - мне говорят. «Прикажи! - говорят, - мы всё исполним, как ты, батюшка, желаешь.» А как прикажу, головой качают, языком щелкают: «Нельзя, не по закону, - говорят.  Когда молодой был, кричал: «Я сам закон, я ...» – и посохом поперек спины. Так гневался, что забывал, чего хотел, звал первого министра – того, толстого и без очков. Он мне всё красиво объяснял, успокаивал, да так складно и сладко, что я впадал в скуку великую, царскую, прогонял всех и начинал сам думать... Погоди, о чём это я? Забыл, сейчас ругаться начну. Что за тоска, царствовать по законам, которые не знаешь. Ну, придумай чего-нибудь, пожалей старика!
- Слушай, царь-батюшка! Позови первого министра. Угостим его, а когда чуточку захмелеет, разговорим его. Он только притворяется простым и на всё согласным, когда трезвый; головой «да-да-да!» кивает,  а делает не по твоему царскому велению, а...
- Погоди, не торопи, я старый, не поспеваю. Еще раз, да попроще.
- Рядом с нами, царь-батюшка, не только грузины живут, с которыми у нас недружба, а почему – ты не знаешь, я не знаю. Может, грузины ничего плохого и не думали и не думают, а им это только кажется.
- Кому «им»? Не понимаю.
- Во-о-о! И я не понимаю. И не нравится мне это. Там моя семья живет, давай их в гости позовем, пусть привет оттуда привезут и замиримся. А если нет – пусть первый министр разберется и доложит нам ...
- Стой, мальчишка! Кому «нам»? Дай посох, сейчас я тебя, отдышусь только...
- Не сердись, царь-батюшка. Тут всё просто. Он ведь, первый министр, тебя дитем малым считает и всякую простоту тебе на уши вешает. Не обманывает, просто зубы заговаривает: говорит, говорит, говорит – много шума и звона, а по делу так ничего понять нельзя. А мы его за наш стол посадим, по рюмочке выпьем, поедим, девок позовем, пусть поют и танцуют, потом еще по рюмочке выпьем...
- Понял я, понял. Невеликая хитрость. Да только... Погоди, Ванюша... Он ведь теперь пуганый, пить не будет. Не надо...
- А не будет пить, так мы его пошлём за приветами. А как приветов не будет, прикажи мне посохом помахать... 
- Ах ты, разбойник! Первого царёва министра! Ты - мальчик мой, слуга мой, посохом моим моего найбольшего! 
- Да что ты, царь-батюшка! Разве я посмею в твоем присутствии твоим посохом твоего найбольшего!? Да и надо всего ничего: рука у меня большая и сильная, возьму посох твой, осерчаю и стучать по полу начну, да на тебя смотреть, а ты крикнешь что-нибудь глупое и засмеёшься – вот и всё. 
Задумался царь. Помолчал, засыпать даже стал, уронил голову набок, всхрапнул и сам себя разбудил. Засмеялся:
-  Зови! Попробуем. А не получится, так хоть повеселимся всласть. Эй! Кто-нибудь...
Странно получилось. Пришел первый министр, тихий, осторожный, даже немного напуганный, очки в руках держит; спросил «чего изволите», возражать не стал, но и чачу не хотел пить. Позвали девок, усадили самую игривую и фигуристую малышу на колени, она всё, проказница, и сделала, что надо было. Первый министр  много такого спьяну порассказывал, что царь и раньше знал, только верить боялся и мимо ушей пропускал: 
«...царь старый, наследника нет... как умрёт – смута великая начнётся... искать надо...»
Тут царь-батюшка стал головой трясти, хмель свой прогоняя, потом они вместе с мальчиком трясли первого министра, но напрасно – тот был уже «далеко» и только мычал да на девок игриво смотрел. Позвали первого дворника. Пришел здоровенный мужичина из народа, спокойный и на всё готовый:
- Чего изволите, царь-батюшка?
А царь смотрит на первого министра, смеется, головой трясет и слова вымолвить не может. Перестал смеяться, показал пальцем на Иванушку:
- Ты всё придумал, тебе и ответ нести.
 Мальчик чачу не пил, только первые две-три рюмки, а они не в счет. Потому немного подумал с открытым ртом и сказал, глядя на царя и показывая указательным пальцем правой руки на первого министра:
- Вели, царь-батюшка, унести это отсюда. Дворник знает, где оно живет. А мы с тобой ещё по рюмочке выпьем и пойдем отдыхать. 
Дворник унес, ему это нетрудно было. А царь и мальчик девок отпустили и сели смотреть друг на друга, пока не начали носом клевать. Так и заснули. Мальчик, сидя в царском кресле, а царь-батюшка – на полу. 

Царь был когда-то в молодые годы женат. Недолго и не по своей воле. Детей не было, потому царицу потихоньку устранили, но царь второй раз жениться отказался. «Если что, пусть младший брат «батюшкой» станет.» - сказал. А младший брат убежал подальше от трона и скоро умом ослабел. Потому и не было наследника, и было это плохо. Без наследника, без преемственности высшей власти, которая от Бога, трудно страной управлять и народу чуть что зубы показывать. Надо было думать и решать. Толстый первый министр думал, потом худенький «птенчик» думал. Ничего не получалось: то ли думали медленно, то ли своего человечка найти не могли, то ли меж собой договориться не получалось. А время бежало вперед, царь старел и слабел, началось брожение в высших умах и приближалась паника.

На другой день царь долго спал, лежа на полу в полном одиночестве. Мальчика не было в царском кресле. Он давно проснулся, ничего не понимающий и не помнящий, кроме того, что пил чачу с кем-то ещё. Увидел батюшку-царя на полу, испугался. Потом  всё вспомнил и стал потихоньку удаляться, каковой маневр ему сполна удался. А царь-батюшка, издавна привычный к любым алкоголям, ближе к полудню проснулся, потянулся, умылся сам, но завтракать не стал, а сразу пообедал. Потом потребовал громче, чем обычно, царского юриста-законника-крючкотвора, сел на трон и стал спокойно ждать, потому что он уже знал, что будет делать. Пришел абсолютно лысый мужчина в ермолке. Царь выгнал всех слуг и быстро, ясно, хотя и немного путано объяснил, что хочет стать отцом, что сын, Иванушка, уже есть и другого ждать ему, царю-батюшке, некогда по причине похмельной слабости и преклонного возраста. 
- Ступай работать и чтобы через два дня всё было готово. А не то... а не то... – царь-батюшка никак не мог слова найти, голова немножко гудела, - Сейчас объясню. Я ослабел и больше посохом махать не хочу и не могу. Завтра отдаю посох моему мальчику Иванушке и теперь он будет махать по моему приказу и по собственной воле как мой приемный сын. И не будет другого царя после меня. Я так решил, я так хочу и не смей мне противоречить, а не то сам знаешь, что будет.
- Нет такого закона, царь-батюшка, чтобы на троне царском сидел мужик без царской крови. Нет...
- Умолкни и слушай. Сегодня ещё нет такого закона, завтра – будет. И кровь царская найдётся. У моего младшего братца возьмем, и спрашивать ни его, ни мальчика не будем. А как эту работу сделаешь, найди все приветы, которые мне посылали. И грузинские тоже, даже если от них после проверки один пшик остался. 
Вышел лысый юрист в ермолке из царской палаты, остановился, почесал в затылке. Стал рассуждать, как оно ему, царскому законнику, и положено:
«Царь по закону может мне приказывать. Но только не через голову первого министра. До сих пор все наследники престола были царской крови, потому как всегда были дети. Иногда детей было много, и надо было выбирать – по закону или в обход закона, т.е. в обход правильного наследования. Но у царя-батюшки нынешнего нет своих детей и законный наследник – это брат его, который совсем слаб и умом, и здоровьем. Наследник нужен, а то как бы чего не вышло неправильного. Я легко могу придумать новый закон, царь-батюшка усыновит мальчика, будет наследник, но безродный, ни капли царской крови. Что скажет первый министр?»
Пошел юрист к первому министру и видит: у дверей его заседательного места стоит второй дворник, мужичок поперек себя шире, но не толстый, а просто очень огромный. 
- У себя? – спрашивает юрист не очень решительно.
- Кто? 
- Первый министр, болван.
- Я не болван, а второй царский дворник. Про первого министра ничего не скажу, не имею права. Надо спросить разрешения у первого дворника, который после тяжелой работы отдыхает. 
- Так позови его, - начинает нервничать юрист.
- Эй, Митька! Беги сюда!
Прибежал сухонький старичок с белой бородкой и махонькой лысинкой, ничем не прикрытой. Смотрит, молчит и слушает, да не дворника, а юриста. Юрист вздохнул тяжко и спрашивает:
- Мне бы надо...
А Митька отвечает: 
- Знамо дело, пришел поговорить с первым министром. Сейчас исполним. 
И исполнил простонародно, быстро и эффективно: два пальца в рот и свистнул не то, чтобы очень громко, но так заливисто, что скоро дверь отворилась и вышел весьма помятого вида человек без очков, очень похожий на первого министра. Он облизал языком сухие губы и спросил:
- Чего надобно, старче? Я давно тебя знаю, зря свистеть... – надел очки и хотел продолжить, но увидел юриста и сделал широкий жест правой рукой: заходи!
Юрист вошел, рассказал и стал ждать приказа. Первый министр был человек умный и многоопытный, даром что подслеповатый. Ничего плохого не обнаружил. Подумал и решил, что можно посадить Иванушку-дурачка на трон царский. Пусть себе посохом машет, вино пьет, уважение получает – так ему и надо, так ему и положено. Лишь бы в дела государственные не лез и руками своими мужицкими не пытался руль крутить. А если к нему побольше уважения, он ничего такого-эдакого и не захочет. Пусть сидит в кресле царском, нам это не помешает. Даже хорошо, пусть будет народный царь.  Снял очки, потер глаза кулачками, посмотрел без очков на то место, где сидел юрист, увидел что-то на человека похожее и сказал спокойно и деловито:
- Придумай что-нибудь красивое, чтобы не сразу поняли и не сразу приняли. Впрочем, можно и без понятия, лишь бы приняли и не брыкались. 
- А мы его так Иванушкой и оставим. Дурачка уберем...
- Молодец, солнышко ты наше! Пусть будет просто царь Иван, без «батюшки». Работай, а я пойду спрячусь. Второй день подряд я за царским столом не выдержу... Почему не уходишь? Ещё что-нибудь?
- Приветы.
- Что?
- Царь-батюшка приказал разыскать все приветы,  не только грузинские. И те, которые мы проверяли и испортили. 
Ничего не сказал первый министр. Только очки на нос нацепил и к себе пошел. Однако через минуту вернулся и сказал:
- Забудь. Это мой вопрос. Незачем тебе в этом деле светиться. Прощай. Башка трещит. Не пей чачу, не пей водку, не пей виски – ничего не пей крепче чая и кофе. 
И скрылся, бормоча на ходу: старый дурак...
- Ну, теперь ты мне никакой не приятель, а друг любезный, сын мой приемный-названный, наследник кресла моего царского.
- Что ты такое говоришь, царь-батюшка! Я же мужик, нет во мне царской крови, какой из меня царь? Посохом махать да песни петь – невелика наука. А в делах царских я ничего не понимаю.
- И не надо, мальчик мой! Для делов у нас есть первый министр, а ты будешь народный царь, законный наследник. Будешь ты просто царь, а я останусь царём-батюшкой. И посох свой царский я тебе завтра при всем народе передам. И звать тебя будут народный царь Иван.
Тут начал царь-батюшка смеяться и долго не мог остановиться. А Иванушка голову опустил, помолчал, дожидаясь, пока старый царь успокоится. Но не дождался, терпения не хватило. Встал, посохом три раза по полу стукнул сколько силы в руках было, заходил по палате царской, бормочет слова непонятные. Потом глаза закрыл крепко-крепко, кулаки сжал, головой покрутил до хруста в шейных позвонках, подошел близко-близко к царю-батюшке и тихо-тихо, как дитё малое беззащитное, говорит-жалуется:
- Что же ты, царь-батюшка, смеешься надо мной? Или я провинился перед тобой? Негоже отцу над сыном, тем более приемным сыном, и царем будущим после тебя и по твоей доброй воле, насмешничать. Обижаешь ты меня сильно. Объяснись... или уж уволь ...
- Что ты, Иванушка! Не понял ты меня, старого. Не над тобой смеялся. Вспомнил я, какую рожу мой министр-крючкотвор-законник оборотил ко мне, когда я наследный приказ подписал и ему в руки отдал: «Ступай, огласи волю царскую мою. Да не напутай, не то сам знаешь – посох теперь у Иванушки, он и будет с тобой договариваться».
- Так что же тут смешного, батюшка? 
- Так я исправил его бумажку немного. Он ведь думал, что я не замечу, подпишу быстренько и не читая. А я прочитал! И заметил! И исправил! – Царь перестал смеяться и сказал тихо и серьезно: - Этот зануда назвал тебя «царь простонародный», а я «просто» зачеркнул и получился ты «народный царь». Давай споем. Только грузинских песен мне уже мало будет. Придумай ещё чего-нибудь. И в другой раз не стучи так посохом – сломаешь, а он старинный, ещё дед мой им революционеров бил.
Не успели начать, стук в двери палаты царской и входит первый царский дворник:
- Не изволь гневаться, царь-батюшка, что тревожу тебя. Разреши слово молвить.
- Что с ним делать, Иванушка? Ведь и вправду тревожит. Гневаться? Или пусть говорит?
Посмотрел Иванушка на дворника, который намедни первого министра выносил из палаты, пожал плечами:
- Что на него гневаться, он человек подневольный, пусть говорит.
- Ты старший дворник? Тогда говори, только коротко, мы петь хотим.
Поклонился дворник и руками развел:
- Не знаю, что делать. Просится к тебе, царь-батюшка, какой-то страшный старый старик. Говорит, привез привет из Грузии и угощение. Только привет царский, а угощение крестьянское. И ещё он говорит, что он русский грузин, а простонародный царь Иван – его сын.
- Погоди, - пробормотал царь-батюшка. – Как он сказал, «простонародный царь Иван»? Ах, он сукин сын! Волю царскую нарушил, самовольно мой указ исправил. Зови обоих!
Дворник не понял:
- Так он один ...
- Старого старика приглашай, он будет мне гость дорогой. А зови, да гони метлой ко мне, чтобы побыстрее и сразу поняли, как я гневаюсь, этого очкарика, первого министра, и кривляку – нашего царского юриста. Беги, а то я и на тебя рассержусь, а это неправильно будет. 
Повернулся царь-батюшка к Иванушке, улыбнулся:
- Сколько лет ты батюшку своего не видел?
- Скоро тридцать... Скоро тридцать... Ему сейчас 83 года... Страшно мне, царь-батюшка.
- Ну и дурак. Радоваться должен. Теперь у тебя два отца.

Отворилась дверь, и вошел неторопливо старый человек в черном мешковатом костюме и серой сванке на белоснежной голове; нормального роста, только приземистый. Пошел Иванушка ему навстречу, и посреди палаты царской обнялись они и заплакали. А царь-батюшка стоит рядом и бормочет: «Ну что вы, не надо. Радуйтесь, хорошо ведь как получилось.» Потом потряс головой и захлопал в ладоши: «Накрыть стол нам на троих и никого не пускать. Праздник у меня сегодня». Подумал и снова закричал: «Первого дворника ко мне! Да поскорее.»
Пришел дворник, немного испуганный, думает – царь-батюшка ругаться начнет за нерасторопность. А царь-батюшка спрашивает:
- Нашел?
- Невиновен я, царь-батюшка, не гневайся. Нет их нигде, попрятались. Я уж всех твоих дворников на охоту отправил за ними. Как найдут...
- Вот и хорошо. Как найдете, не приводите ко мне, пусть в сенях ждут. Мы гулять будем, петь будем, разговоры разговаривать. Пусть тут за дверями слушают и ждут. Дай им воду, чачу и закусить, что поблизости найдётся: грибки, огурчики, можно две корочки хлеба. Проголодаются – скажи мне, я пошлю им с царского стола остатки. Только никуда не выпускай.
- А по нужде?
Засмеялся царь, посмотрел на Иванушку вопросительно. Тот посмотрел на отца своего. Старый старик сказал совсем серьёзно:
- Можно поочереди и ненадолго. Люди всё-таки, пожалеть надо. Да и грязно иначе будет. Всё правильно, потом с ними поговоришь... – помолчал немного и спросил. – А зовут-то тебя как, неужто и мама звала царем-батюшкой? Трудная у тебя жизнь, дармоедов и дураков много...
- Поздно меня учить, Иванушкин папа. Мама звала меня Тотошкой, но это  было недолго. Потом Антоном стал, но не люблю это имя. Тошкой зови, мать вспоминать буду. 
- А я – Иосиф, можно Йосеф, но лучше Сосо. Так  зови. 
- Царь-батюшка, - прервал их Иванушка. – Сосо никогда никому не скажет, что есть хочет. Потому что ...
- Не надо, сынок, я скажу, только по-другому: прикажи принести мои деревенские подарки. Посидим, поговорим, немножко покушаем, немножко выпьем – я свою чачу привез и вино красное из моего виноградника.

- Надоело мне, Сосо, царствовать. Устал я.
- Э-э-э, царь-батюшка...
- Тошка я, не забывай. Только тебе можно, больше никому. Расскажи про себя.
- А ничего особенного. Я – грузинский русский, не русский грузин. Деревня моя не большая и не маленькая: сколько земли – столько домов, чтобы за этой землей ухаживать. Мы все крестьяне. Не господа – простые люди, на земле живем, тем и сыты, здоровы, счастливы, если нам не мешают и не учат, как жить, как работать, кого любить, кого ненавидеть. А зачем нас учить? Мы живем, работаем, любим. Иногда ругаемся и деремся. Болеем редко, крестьянину некогда болеть. Так здоровыми стариками и умираем. Любим всех, а если кого  не любим – так это не ненависть. Это недружба, нелюбовь; но не вражда, не война. Мы люди мирные. Это мы говорим «деревня большая», только сама Грузия - небольшая страна. И таких деревень в Грузии не так уж много. А грузин у нас в деревне меньше половины, и те с примесью всякой. 
- А остальные? – спросил Тошка. 
Сосо налил всем вина:
- Выпьем. За жизнь нашу, чтобы мы ей радовались до последней минуты.
- Хорошо мне с вами, Иванушка. Выпьем.
- Всякие люди у нас живут. Армян много, русских, татар. Нет! Так неправильно, надо говорить «грузинских армян, грузинских русских, грузинских татар». Вот у меня одна бабка грузинка, другая – армянка, а я сам – грузинский русский. У нас в деревне даже еврей есть, но он не крестьянин, он врач и писатель, как Чехов.
- Чехов – не еврей, - начал было Иванушка, но отец его только отмахнулся: «Разве это   важно?». 
- А ты, царь-батюшка, как же ты сумел со всеми соседями разругаться? Хорошо хоть войны нет. Так ведь «недружба» - это тоска одиночества, помесь обжорства и голода. 
- Погоди, Сосо, дай подумать. Разве ж мы со всеми уже разругались? Скажи правду, Иванушка.
- Нет, ещё нет. Остались самые сильные и самые слабые. Сильных мы побаиваемся, слабые объединились...
- Погоди, не понял я. Это что, всё очкарик?
- Нет, царь-батюшка. Когда он стал первым министром, уже друзей не осталось, только приятели и соратники. Ну, а эти...
- Эй, первый министр! – закричал хриплым голосом царь-батюшка, налил себе и выпил рюмку чачи, подошел к Иванушке: 
- Дай посох! – А у самого ноги дрожат и брови до пол-лба подскакивают. – Воевать с ними пойду!
А Сосо его успокаивает: 
- Ну какой из тебя вояка? Дай, сынок, посох... Да он тяжелый! Таким долго не намашешься.
Оторопел царь-батюшка:
 - Ты, – говорит, - ты и в самом деле старик? Откуда сила богатырская?
Засмеялся Иванушкин папа. Говорит:
- Ем хорошо, пью хорошо, сплю хорошо, работаю – не много и не мало, сколько надо, столько и работаю. И песни пою. И когда работаю, и когда с друзьями отдыхаю. 
- Грузинские песни люблю, мы их как раз хотели с Иванушкой петь. А теперь ты пришел, будем втроем петь. 
И пели они, и вино пили, и деревенское угощение пробовали. А ближе к вечеру Сосо говорит:
- Давай ещё выпьем и русские песни будем петь. Очень я люблю старые русские песни, только петь их мне трудно одному. Давай, Тошка, втроем.
- Так я не знаю русских песен, ни старых, ни новых. Не поет у нас никто.
- Как же так, как жить без песен, до чего ж ты свое царство довел, царь, мтвою перема... Ах, расстроил ты меня, не буду больше пить, и петь не буду. Спать хочу. Устал с дороги. Старый я стал, отдыхаю слишком много, плохо это. 
Задумался Сосо, глаза прикрыл. Голова медленно наклоняться стала, потом быстрее, быстрее и ... Сосо чуть со стула не свалился, головой тряхнул, глаза пошире раскрыл и посмотрел на батюшку-царя:
- Где твои дармоеды, Тошка? Зови их, говорить будем.
Дворник уже давно голову в приоткрытую дверь показывал и сигналы делал, но сыночек с двумя отцами очень уж расслабились и только отмахивались: «потом, попозже, когда освободимся, когда время придёт...» Теперь время пришло, открыл широко дверь Иванушка, покачивается и пальцем манит. А дворник – вот он, прямо перед ним стоит, приказания ждет.
- Нашел? - спрашивает. – Нашел, царь наш народный. – И что они? – Две корочки хлеба съели, а пить не стали. – Молодец. Награжу... если забуду – напомни... А теперь гони их сюда, метла поганая при тебе?
Засмеялся первый дворник:
- Все понятно, я мигом, не извольте беспокоиться.
А папаши уже забыли про дворника и про министров и замедленно о том, о сём беседуют.
- Слушая, Тошка! А не женить ли нам сыночка? Стране наследник нужен.
- А что, Сосо, это дело. Нечего по бабам бегать, пусть дома сидит, детей растит да царством управляет.
Сосо задремал, но ничего не забыл. Тряхнул головой, проснулся на минуточку и продолжил свою мысль:
- У меня дочь младшая – красавица. И лет ей всего 35...
- Ты что, Сосо, она ведь сестра родная ему!
- И впрямь. – Покрутил головой, стаканчик красного вина своего домашнего выпил и сказал:
- Всё, хватит на сегодня. Где тут у тебя кровать, спать хочу.
Встали оба старика, обнялись и к дверям пошли. А в дверях стоит Иванушка в обнимку с первым министром без очков и дворник с юристом.
- А-а-а-а! – вспомнил грузинский русский крестьянин и говорит царю-батюшке: - Не будем ничего спьяну решать.
- Не будем. Только я их видеть не хочу, пусть они...
- Правильно, Тошка! Пусть этот, который в очках, послом в Грузию летит, грехи замаливать и дружить с соседями учиться.
- Молодец, Сосо, лучше не придумаешь. А что со вторым делать?
- Прогони совсем, не нравится мне он.
- Не-е-е, куманёк. Пусть, пока очкарик свою работу не исполнит, первым министром будет. Он посоха боится, значит, хорошо служить будет... может быть...
Старческое величие при слабом уме страну до добра не доведет. Но простота, даже царственная, даже при нехитром пьяном уме иногда бывает пользительна и благонравна.


И побежала сказка вперед по собственному хотению и быстро, слишком быстро. Если и дальше она будет двигаться в таком темпе и в том же направлении, обязательно  станет поучительной, назидательной, «правильной» и занудной. Поэтому остановлюсь и подумаю о том, что в молодости царь Антон был грозен, любил повздорить с соседями, лучше с далекими и слабыми. Однако в открытую драку не ввязывался, размахивая посохом – а смолоду был он силён – больше для куражу и не переходя некий предел, за которым пути назад нет. Его министры брали с него пример. И получилось то, что получилось: царство оказалось «в международной изоляции», как любят говорить сегодня, и надо искать пути назад. А то «как бы чего не вышло!».
Но ведь сказка – это сказка! Где чудеса естественны и даже необходимы. А такой поворот подводит логическую базу для понимания происходящего,  драматизирует и удлиняет действие, и требует ответа  на всё новые и новые вопросы. Меня такой бесконечный поток вопросов начинает нервировать. А должна ли сказка, моя сказка! быть всегда логичной и иметь добрый, ожидаемый конец? Как часто невозможно ответить на вопрос только потому, что он неверно сформулирован. Как часто такой спокойный, оптимистичный конец кому-то покажется горьким и нелогичным. 


 

Белые мыши
из цикла «Истинные истории»
(журнальный вариант)

Когда-то, очень-очень давно я знал эту женщину, вынужденную после смерти мужа в весьма преклонном возрасте подрабатывать выращиванием на продажу – по заказу биолабораторий – белых мышей. Для никогда не работавшей столбовой дворянки это было занятие непотребное и унизительное. Но большого выбора не было, равно как сбережений. О  пенсии (потеря кормильца-мужа) стыдно говорить; её и на хлеб-воду не хватило бы. А вот биография, а значит, и анкета, была замечательная. Детей не было,  недавно умерший муж (слава Богу, в своей постели) был мало того, что генетик (тогда это была буржуазная лженаука), но ещё и еврей. Шел 1949 год, и с такой анкетой никуда не брали, хотя Анна Владимировна знала в совершенстве все европейские языки и много другого. Когда-то очень красивая брюнетка, она стала молчаливой белоснежной женщиной, которую язык не поворачивается назвать старухой. И вот эта гордая прямая семидесятилетняя женщина в одиночку на собственной даче в подмосковном поселке Ильинское – другого жилья не было – выращивала мышей. Выращивала в одиночку, а жила вдвоем со старой немецкой овчаркой.
 «Парадокс – единственная правда», - сказал Бернард Шоу. А я по его следам сказал: «Все волки – братья, все люди – волки». Подумал и продолжил: «Кроме тех, которые остались людьми, несмотря ни на что». 
Надо уточнить. На такой подмосковной даче милиция не прописывала, а без прописки невозможно было жить, работать, получать пенсию и почту. Другое жилье и адрес были. Анна Владимировна с мужем Петром Абрамовичем, когда-то профессором биологии, а последние 15 лет перед смертью – старшим лаборантом в институте генетики, была прописана и официально жила в самой большой квартире когда-то собственного дома в Гагаринском переулке. Если точнее – в бывшей кладовке без окна размером 3 на 2 метра. Остальное потихонечку отобрали в порядке уплотнения и улучшения жилищных условий пролетариата. Бывших владельцев не обидели и поставили на очередь по улучшению тех самых жилищных условий, в которые советская власть окунула супругов, чтобы понюхали нищеты и не выпендривались. Пришлось жить на даче, которую почему-то не отобрали. 
В это трудно поверить, но так бывало. Я видел  воими глазами такие аппартаменты...
До станции и ближайшего магазина около 2 км, дороги грунтовые, снег зимой не убирали. Колодезная вода и дровяное отопление. Анне Владимировне повезло: раз в неделю приезжала машина, привозила корм и увозила очередную партию мышей, которые очень быстро размножались. Та же машина привозила самое необходимое для хозяйки. Платили удовлетворительно, хватало на корм для собаки и помощь пожилой соседке, без которой было бы слишком трудно. Телефона, естественно, не было. Электричество, радио и книги были. Криминала в поселке всегда было предостаточно, но «своих» редко тревожили. Серьезная собака,  резкий мышиный запах, да и воровать было нечего. Последние ценности ушли за гроши во время войны; книги остались, но братве они были абсолютно не нужны; хорошая старинная мебель ручной работы была неподъемно тяжела и трудна для транспортировки и сбыта.
 Как-то раз ранней осенью два подростка не из местных по глупости забрались на второй этаж, ничего для себя интересного не нашли, удивились, направились к выходу и замерли: у двери сидела и  приветливо махала хвостом большая серая остроухая собака, молча наблюдая за поведением мальчиков. Мальчики сделали шаг вперед, собака привстала и её хвост замер, слегка подрагивая. Мальчики сделали шаг назад – собака легла и замахала хвостом.  Мальчики сели на кожаный диван с высокой спинкой, собака успокоилась и положила голову на лапы. От неё не исходило никакой агрессии, только спокойная уверенность в своей силе и правоте. Часа через два, когда мальчишки готовы были заплакать, послышались неторопливые шаги и дверь открылась. Мальчики не удержались и разревелись:
- Мы не хотели, мы больше не будем, мы... 
- Молодец, Джим, - спокойно сказала старая седая женщина, погладила собаку по голове и спросила: «Чего не будете, в гости без приглашения ходить?»
- Ничего не будем, мы не хотели...
- Успокойтесь, ребята, он вас не тронет. Он умный и не злой. Просто у него работа такая, меня охранять. Чаю хотите?
- Мы домой хотим, мы больше не будем.
- Идите, мальчики. Джим не тронет вас. Он ведь давно понял, что вы ничего плохого не задумали, просто пришли в гости, а хозяйки нет дома. Вот он вас до моего возвращения и задержал. В следующий раз приходите, когда я дома. Ступайте с Богом. Только скажите, что вы хотели у меня найти? Молчите?
- Мы не молчим, мы боимся.
- Так я сейчас Джима гулять отправлю ...
- Отпустите нас, тётя ...
-  Меня зовут Анна Владимировна, а вас?
- Костя, - сказал один. 
- Петя, - сказал другой и добавил, чуть дрожа:
- Я сейчас описаюсь.
Старая женщина засмеялась:
- Бегите, мальчики, не бойтесь. Джим не тронет вас, он умный, он всё понял. 
Через минуту она села на диван, согретый детскими телами, закрыла глаза и долго сидела,  не шелохнувшись. Один из мальчиков, тот, который чуть не описался, был очень похож на её покойного мужа. Собака сидела рядом, положив голову ей на колени. Анна Владимировна тихонько ерошила шерсть на голове Джима  и пересказывала своему Пете события дня. Сильно пахло мышами. Ближе к вечеру Джим насторожился: приехала машина за мышами. Старая женщина вздохнула: «Видишь, Петенька, еще рано мне к тебе собираться, подожди немножко», - отодвинула собаку и пошла открывать ворота.
Вы даже не представляете себе, как мне хотелось побыть побольше в той страшной эпохе моего детства рядом с мышами, собакой, старой женщиной, которых я действительно знал. Даже запах помню и клетки с мышами на длинной однопролетной лестнице, ведущей на второй этаж. Рядом с теми, кто оставался человеком несмотря ни на что. Но связь с прошлым прервалась, и мне пришлось вернуться из детства в свой нынешний возраст. Всю прошлую ночь я играл на своей старой скрипке, которая давным-давно осталась в Москве, концерт Брамса – готовился к концерту – какому концерту?  Играл только вступление и каденцию, которую сам в этом же сне сочинил. Старая каденция слишком хороша и потому сильно заиграна.

Как я бежал марафон
из цикла «Истинные истории»
(журнальный вариант)

    
Много позднее того, как я пробежал свой первый марафон, один хороший знакомый, узнав  о моем подвиге, засмеялся:
- В марафоне    не в спортивном, а массовом, общедоступном,  если про марафон можно сказать «общедоступный»,  лучшее – это старт. Когда тысячи молодых, не очень молодых и очень немолодых, здоровых, бодрых, улыбающихся, сытых оптимистов с  громким  «ура» отправляются в путь: 42 км 195 м. Причем те,  кто не просто добежит, а прибежит в числе первых ста, не улыбаются и не кричат. Они знают, что марафон    изысканная разновидность мазохизма...  Но всего лучше – рассказывать о том,  как ты пробежал марафон. Особенно    если добежал.  
Что я и делаю.
Я много лет ходил в горы. Не альпинизм    горный туризм. Тоже иногда достаточно суровая разновидность мазохизма, обильно сдобренная  красотой. Для поддержания физической формы я бегал по утрам перед  работой по 6-8 км, а в выходные    иногда, не каждую неделю – 15-20 км в день не уставая, причем до завтрака. Но я все равно почти испугался, когда Миша (Михаил Викторович Горелик,  профессор химии, на 4 года старше меня) спросил, не хочу ли я поехать с ним в подмосковный Калининград на традиционный  осенний марафон; он уже один раз пробежал    незабываемое ощущение.  Я на эту авантюру согласился и теперь рассказываю, как я выдержал это испытание. За год до того я пробежал пятикилометровый кросс за 18 минут; мне было 44 года. Я тогда не представлял себе, что разница с марафоном такая, как между рюмкой водки перед обедом и бутылкой виски без закуски.
Меня долго учили, что и когда есть и пить; оказалось    неправильно. К 30-му километру я был голоден до слабости и плюнуть было нечем.  «Соски, пальцы ног, внутренние стороны коленей и бедер, подмышки намажь вазелином   от потертостей и мозолей».  Это правильно. Про обувь    это, казалось бы, самое важное – не говорили. В 1983 году хорошие кроссовки мало у кого были. Я бежал в тапочках: кожаный верх без подкладки и средней толщины подметка из микропористой резины. А весь путь по асфальту!
 «Выстроились» широкой толпой длиной больше 100 метров. Впереди, конечно, «спортсмены». Несколько тысяч человек в основном старше 40 лет   так мне показалось. А я завозился и был не готов, когда грянуло «ура» и толпа заколыхалась и двинулась вперед, постепенно превращаясь в колонну, шеренгу, цепочку. Я втиснулся в середину и прибавил ходу. Первое время было вокруг меня много знакомых. Потом в тысячной толпе все порастерялись. Начало октября, пасмурно, не холодно    примерно 10 градусов. Я бегу в трусах и майке. Постепенно становится жарко. Из центра города (Калининград  -  небольшой город в 30 км от Москвы ) трасса ведет, петляя, на пригородное шоссе, потом по шоссе до отметки «10 км» и обратно к месту старта. Это значит, что можно ограничиться половиной марафона    20 км, что большинство и делает.
К 3-4-му километру молодые и тем более «спортсмены»  далеко впереди. На длинных прямых участках видно, что и сзади и впереди меня   десятки людей. Кто-то обгоняет меня, кого-то обгоняю я. Забыл сказать: никакого разделения по возрасту и полу. Видел большую группу веселых болтающих и смеющихся женщин и мужчин, все старше 50 лет и все босиком. Видел родителей с детьми 10-12 лет и старше. Кто в трусах и майке, как я,  кто в тренировочном костюме. Через каждые 2-3 км питательные пункты: вода, сахар, кусочки лимона, бутербродики, какая-то серенькая кашица в пластиковых стаканчиках, квадратики черного хлеба с солью. И мокрые поролоновые губки.
Ближе к десятому километру начинаем встречать «спортсменов», бегущих навстречу. Сухонькие, легонькие, все в очень  красивых кроссовках; и никто не улыбается. Пока все хорошо: легко дышится, ничего не болит. Не ем, не пью, но обтираюсь губкой. Мне жарко. Дорога ровная, только несколько очень пологих подъемов и спусков. Отметка «10 км»   поворот  назад  к месту старта. Начинаю что-то есть и пить; что именно    абсолютно не помню. Я все еще бодрый, кого-то обгоняю, кто-то обгоняет меня. Не холодно, легко дышится. Однако появились  какие-то непонятные ощущения во всех суставах. Но я пока абсолютно уверен. Добегаю до места  старта. Вижу, что очень многие уже стоят в стороне, обтираются, одеваются, пьют, переговариваются, смеются. Всё!  20 км позади! 
А я продолжаю – второй круг. Что-то ем, что-то пью. Вот я уже на загородном шоссе и вижу легоньких, сухоньких, очень серьезных спортсменов, кончающих дистанцию    им осталось всего 3-4 км. Мне уже не жарко. Но пока не холодно. Что-то беру на всех питательных пунктах. Во рту сухо. Начинаю неприятно ощущать колени, позднее    таз и плечи. Отметка «30км». Обнаруживаю, что добавили 2 км 195 м. Значит, поворот назад еще дальше. А я уже давно не улыбаюсь и никого не обгоняю. Правда и меня мало кто обгоняет. Начинаю чувствовать, что на улице холодно. Очень хочу пить и еще больше    писать (ни одного туалета!!!).  Вдруг вижу: невысокая худая женщина в трусах и майке решительно поворачивает направо на зеленую неасфальтированную улицу  дачного поселка, отбегает метров на двадцать, отодвигает в сторону трусы и, стоя спиной к трассе, по-мужски облегчает душу и тело. Не колеблясь, повторяю ее подвиг. Стало легче. Но очень ненадолго. Дышится по-прежнему легко, но во все суставы попал песок. Приходится приноравливаться. Наверное, я уже не бегу, а через силу передвигаю ноги в нужном направлении. Мне холодно, кисти рук сине-розовые.  И все-таки я двигаюсь и вокруг меня, и впереди, и сзади  еще очень много «марафонцев».
Впереди    питательный пункт. Мне кричат:
- Это у тебя соль кончилась! Съешь черного хлеба с  солью!
Послушался. Сначала немного попил. «Не пей много!» – кричат мне. Потом положил в  рот пару махоньких квадратиков черного хлеба, густо присыпанных  солью. Следующие несколько километров  я не знал, что делать с «хлебом-солью». Проглотить не могу и выплюнуть    тем более. Во рту сухо, как в остывающей печке. Пытаюсь языком вытолкнуть соленое крошево изо рта, но безуспешно. Так  и сражался до следующего, последнего питательного пункта, где была вода...   
Приближается финиш. Собираю остатки сил  я давно чувствую, что горючее кончилось,  и делаю вид, что бегу бодро и быстро.  ВСЁ! Наконец-то финиш, я «пробежал» 42 км 195 м. И я далеко не последний. И никто не смеется. Напротив: приветливо улыбаются. Нахожу свой рюкзачок, обтираюсь, пью, одеваюсь. Теперь надо дойти до электрички. Никого знакомых. В электричке большая компания альпинистов, я это понял из их разговоров, весело обсуждает подробности марафона. Как они могут? Откуда силы – улыбаться и болтать?.. Не помню, как добрался до дому. Тащился, стараясь беречь колени, зад и плечи – там-то почему болит? Удивительно, что ступни ног почти не болели.
В понедельник притащился на работу и пошел к Мише.  А он веселый и бодрый: заболела нога, пробежал 20 км и уехал.
Спрашивает:
- Добежал?
- Добежал. Но больше  -  никогда. 
Он смеется:
- Я тоже так после первого марафона сказал. Что, руки – ноги болят? По лестнице спускаться не можешь?
Отвечаю:
- Даже лежать больно.
 А он говорит:
- Через 2-3  дня пройдет. А через неделю опять бегать начнешь.
Я тогда не поверил. Но он был прав. 

Карин и Крот
из цикла «Мои соседи»
(журнальный вариант)

Карин – это имя, Крот – прозвище, придуманное моими внуками, имени его я не знаю, да это и не имеет значения для придуманной истории, где я поочередно обращаюсь то в неё, то в него, а при необходимости – в обоих сразу. Когда-то, несколько месяцев назад, я уже упоминал этих  симпатичных героев очередной «летописи» одного дня. Они живут в сравнительно большом старом неухоженном двухэтажном доме слева от моего дома. Точнее, с одного бока дом двухэтажный, а с другого – трехэтажный. Карин – хозяйка, она живет одна в большой квартире с высоченными потолками на первом этаже двухэтажного бока. Крот снимает весь второй этаж. Он делает музыку для кинофильмов по конкретным заказам киностудии. Он умеет писать, играть на пианино и гитаре, аранжировать, но основная его работа – подборка и монтаж готовых музыкальных фрагментов под конкретные эпизоды конкретного фильма. По-моему, всего правильнее назвать его музыкальным оформителем. Он – бритоголовый, очень плотный и упитанный сорокалетний  мужчина, всегда одетый просто и удобно, но почему-то предпочитающий брюки красноватых тонов. Очень худая, высокая, курносая Карин с маленькой коротко стриженной головкой одного с ним роста, но иногда кажется повыше, потому что всегда ходит на высоких каблуках, даже дома или когда гуляет в лесу с сыном, которому скоро 7 лет. Я уже писал, что мальчик очень похож на маму, что родители давно разведены и ребенок по официальному (или полюбовному?) соглашению  живет то тут, то там. Карин иногда жалуется, что ей «мало мальчика, и отцу он совсем не нужен», однако несчастной не выглядит. По образованию она архитектор, но, судя по очень небольшой загруженности работой, специалист не самой высокой квалификации. Крот тоже разведен, у него часто и подолгу живет сын, примерно на год старше сына Карин. Крот снимает уже много лет весь второй этаж в доме Карин, где у него в самой большой комнате и соседнем кабинете оборудовано всё необходимое для музыкального оформления кинофильмов. Говорят, что оборудование очень дорогое. К чести Крота и к счастью соседей, он работает в полной тишине, т.е. в наушниках. Дети их дружны, Карин и Крот – более чем дружны, что очень хорошо и для детей, и для взрослых.  Живут они открыто, естественно, ничего не пряча и ничего не афишируя. Когда они изредка вдвоем гуляют, смотреть на них забавно. Она вышагивает цапелькой на высоких каблуках, а он семенит рядом неожиданно мелкими шагами для мужчины его роста и телосложения. Писать о них как о семье нельзя. Большую часть дня они живут независимо друг от друга, раздельно содержат жилье, очень редко едят вместе за одним столом. Это я говорю о взрослых, потому что мальчики, напротив, много и охотно общаются и часто я, глядя из моего окна, вижу их обоих на кухне Карин за едой. Может быть, дети частенько едят и у Крота, но увидеть этого не могу – с моей стороны в квартире Крота нет окон.

Рано утром в понедельник Крот собрал всё необходимое для разговора с постановщиком и продюсером и пошел будить сына. Это всегда было непросто, а сегодня особенно. Потому что сегодня начиналась «мамина неделя», и вчера вечером мальчик долго не отпускал папу, нудно, грустно и безуспешно уговаривая его что-нибудь придумать.
- Мне ведь так хорошо у тебя... и у мамы хорошо... только там  нет Карин и Флори (так зовут сына Карин). Дядя Свен (так зовут отчима) хороший, только я его не люблю, потому что он меня не любит. Пусть он живёт там один, а маму заберем сюда и будем жить все вместе. Тогда и Флори может жить с нами, дом ведь большой, и Карин хорошая и любит меня... и тебя... 
Крот улыбался такому простому и нестандартному решению семейного вопроса:
- Вот ты завтра после школы и спросишь у мамы, согласна ли она переехать ко мне. А я спрошу Карин ...
- Не надо, папа, - пробормотал засыпающий Том (так зовут сына Крота). – Я ещё подумаю и поговорю с мамой ... завт...

- Том! То-о-м! Просыпайся, пора вставать. Посмотри в окно, всю ночь шел снег. Видишь?
- Па-а-а! Забери меня после школы к себе. Я не хочу уезжать, там не будет снега. Я хочу на санках кататься...
«Всё как обычно, - думал Крот. -  Не снег – так дождь, холодно или жарко, просто «не хочу» или со слезами.»  
- Не могу я, сынок, не могу. Я сегодня весь день буду работать на студии, даже забрать тебя из школы не смогу... И мама рассердится. 
- Пусть она меня к тебе привезет после школы, скажи ей.
- Не получится, я вернусь домой очень поздно...
- ...Ну и хорошо! Я с Карин буду играть!
- Том! Ты думаешь, что мама согласится оставить тебя у Карин, пока меня нет дома?
Мальчик замолчал и стал чуть быстрее одеваться. Он вдруг вспомнил, что мама и Карин иногда здороваются, иногда – нет. И не разговаривают. Странно, они обе очень хорошие... и красивые. 
Через полчаса Крот почистил свою Тойоту от снега, посадил Тома на детское сиденье, пристегнул и замер на секунду. Потом сказал: «Погоди, сынок, я быстро!» – и побежал. Вход был со двора, ключи от всех дверей висели на одном брелке. Не вытирая ноги, Крот ворвался в квартиру Карин. Она только что проснулась и вышла к нему полуголая, но не удивленная. Только улыбнулась, глядя на островки снега, слетевшие с ботинок Крота.
- Я вернусь очень поздно, придется после работы пойти с продюсером в ресторан. Но ты дождись меня, я соскучился.
- Так не ходи в ресторан. Поужинаем дома. Я тебя побалую сначала ужином, а потом ...
- Не дразни меня, Карин. Я бы рад, только ...
- Беги, дорогой, в школу опоздаешь. Я буду ждать допоздна, с ужином или без ужина. Только ты позвони мне, а то в ожидании я тосковать начинаю.
Крот засмеялся:
 - Ты – тосковать? – поцеловал Карин в оголившееся худое плечо и ушел не оборачиваясь.
Конечно, Крот знает Карин лучше меня, конечно, Крот прав: тоска и Карин – две вещи несовместимые.  Есть работа – хорошо, нет работы – ещё лучше, можно  обустраивать дом, а это процесс бесконечный. Давно пора сделать капитальный ремонт, только денег нет. Всё остальное ещё много лет может ждать, но никак не крыша.  Черепица стала землисто-серой и плохо держится на подгнившей от времени обрешетке. Уже на моей памяти чинили обрешетку, меняли протекающие островки древней черепицы на «отработанную», выброшенную «богачами», вовремя ремонтирующими крышу своих домов. А на большее нет денег; нет и неизвестно, когда они появятся. 

Карин завтракает, одевается и едет на объект передать расчеты и эскизы прорабу и согласовать планировку третьего этажа с заказчиком. Скорее всего будет много спорных вопросов, но это нормально и не нервирует. Плохо, когда вопросы возникают, если дом уже построен и переделывать надо не на бумаге. И не дай Бог, если это не каприз заказчика, а ошибка архитектора или прораба. На этот раз всё в порядке, прораб работает быстро и аккуратно, заказчик доволен. Карин садится в свой маленький фиатик и едет за продуктами и цветами: сегодня – праздник, они с Кротом больше недели виделись по вполне понятным объективным причинам только на людях. Зато Карин приготовила небольшой сюрприз: перекрасила стены и потолок и намудрила новое освещение, что было очень важно, так как Крот любил делать всё при теплом полусвете. Сначала Карин этому сопротивлялась и плотно закрывала глаза, как раньше делала с бывшим мужем. А когда привыкла - оценила и стала совершенствовать художественное оформление. Оказалось, что в красивой комнате, когда всё видишь в «правильном» освещении,  это становится радостнее и совершенно исчезают и без того редкие мысли о грехопадении. В этот раз наружная стена с двумя большими окнами стала ярко-желтой, противоположная с простой белой дверью – небесно-голубой, а боковые стены приобрели  цвет морской волны. Потолок теперь красный, но прямой свет на него не попадает, и он остается в полумраке. Кровать передвинулась на середину спальни, где стоят еще две тумбочки, два старинных кресла  и малозаметный стенной шкаф.  Комната кажется полупустой и наполненной светом и воздухом, как Карин любит. Тихая музыка возможна, но не обязательна; они каждый раз заново решают, хочется ли им и что именно слушать – точнее будет сказать, слышать – или сегодня лучше в полной тишине. 

Крот приехал слишком рано и решил перекусить в кафе на территории киностудии. Сначала он был единственный посетитель, но постепенно небольшой зал заполнился и загудел обычным утренним трёпом. Появились знакомые и Крот, заболтавшись, чуть не опоздал на встречу. Продюсер и режиссер пили кофе и ждали, но не Крота, а рабочих, которые налаживали аппаратуру. Все были давно знакомы и не только по работе, делали вместе не первый фильм, что не мешало им периодически достаточно резко высказываться и даже ругаться, благо женщин рядом не было. (Хотя женщины в кинобизнесе всё перевидали, переслышали и ко всякому привыкли, всё же без них было вольготнее, бесконтрольнее). Крот читал сценарий,  до начала работы разговаривал с режиссером и продюсером в отдельности, потом  говорили втроем. После этого Крот подготовил небольшие кусочки фонограммы, написал простенькую песенку, мелодия которой должна была стать лейтмотивом  главного героя – озорного парнишки, который мог плохо кончить, но повстречал, влюбился, исправился и т.д. Сценарий был так себе, а вот озорного парнишку играл малоизвестный  театральный актер с хулиганистой внешностью и хрипловатым не очень чистым голосом  так неожиданно хорошо, что вытягивал фильм из проходных середнячков  на приличный уровень. В сегодняшнем рабочем варианте песенку напевал сам Крот. Предполагалось пригласить для озвучивания известного певца за приличные деньги, но Крот  после знакомства с отснятыми эпизодами воспротивился и сказал, что в таком случае получится сахарная клубничка, что не соответствует сценарию и не укладывается в образ главного героя. 
- Актёр должен петь сам, как умеет, - закончил Крот свою мысль. 
- Но ведь он фальшиво поет! – взмахнул руками режиссер.
- Во-первых, я с ним поработаю, во-вторых, его поддержит электроника,
а в-третьих...
- А в-третьих, - поддержал Крота продюсер, - мне такое решение больше нравится. Пусть будет хрипло и немножко фальшиво. 
- Не знаю, не знаю. Поработай с парнишкой, Марк, попробуем сделать один эпизод без фонограммы, вживую, - сказал режиссер. (Марк, вот как зовут Крота!)
- Плохо получится, он практически не учился петь и плохо владеет голосом, - воспротивился звукорежиссер.
- Так мы же не мюзикл делаем, - возразил продюсер. – Попробуем. Сколько дней тебе надо, чтобы подучить парнишку?
Потом послушали несколько музыкальных страшилок, которые были прописаны в сценарии и должны были подготовить зрителя к следующему «страшному» эпизоду.  Режиссер просил их убрать, продюсер ссылался на сценарий. Звукорежиссер держал нейтралитет. Крот сказал, что страшилки готовы, и можно попробовать оба варианта. Режиссер сказал, что страшилки нужны только самому серому зрителю. Продюсер согласился и добавил, скривив рот:
- Этот серый зритель и есть самый массовый покупатель билетов. 
- Дайте мне неделю. Попробую подобрать что-нибудь из старой хорошо известной классики. Чтобы не запугивать до дрожи, а только намекать потихоньку, -  сказал Крот и продолжил: - Хотя, может получиться ещё страшнее.
- Ну да, шепотом о самом страшном, - прошептал с усмешкой звукорежиссер, вздохнул и обвел всех усталым взглядом: - Доверимся Марку. Он хорошо работает со страшилками. Да и понадобятся они нам не скоро.
Продюсер посмотрел на часы:
- Ребята, уже 5 часов, а мне еще надо успеть с деньгами повозиться. Если немножко подождете, пойдем чуть позже куда-нибудь, выпьем, покушаем, поболтаем...
- Знаем мы твое «немножко», - покачал головой Крот, который забыл позвонить Карин и потому заторопился исправиться. 
- Меня жена ждет, - сказал режиссер.
- Тогда разбегаемся. – Продюсер пожал всем руки, набросил на плечи старенькую, когда-то очень дорогую куртку и вышел. 

Карин не отвечала. Странно. Крот оставил коротенькое сообщение «скоро приеду» и пошел в кафе, где встретил, как всегда, знакомых и проболтал больше часа. Когда приехал домой, сначала зашел к Карин и спросил, где она пропадала? 
- Роберт пригласил благословить и «спустить на воду» новый дом. 
- Разве уже готов?
- Только стены, пол и потолок. Готов будет ближе к лету. Зато увидела незнакомую женщину с двумя ребятишками,  которые висли на Роберте. Мне показалось, что... 
- Не выдумывай. Роберт и какая-то женщина с двумя детьми – не могу поверить.
- А Марк и какая-то тощая дылда с ребенком ...
- Прости, Карин. Мы с тобой на равных, хотя я совсем не тощий. А Роберта я давно знаю, и он всегда был один и всегда грустил о прошлом и о дочери.  Значит, пришло его время... 
- Господи! С тебя течет! Выйди на лестницу, стряхни снег, переобуйся. Голодный?
- Очень.
- Это хорошо, приходи через 15 минут.
Марк был в еде неприхотлив. Поэтому ужин был с цветами и свечами, но без изысков. Они давно поняли, что много есть и пить перед «главным блюдом» не стоит, может пропасть острота ощущений. Лучше всё делать не торопясь, с удовольствием, встречая каждый следующий шаг как чудо и радуясь друг другу и радуя друг друга. Сначала они спокойно поужинали в большой кухне-столовой с окнами без занавесок, что было очень даже хорошо - пусть смотрят, всё равно ничего особенного не увидят. Мужчина и женщина, оба разведенные, у каждого есть маленький ребенок; они дружны и не скрывают этого, и все соседи об этом знают. Вечер, пора ужинать, на столе самая простая еда: салат в большой миске, хлеб, сыр, селедка в масле (оба любят её и не любят лосося), маслины двух сортов; ни вина, ни пива, только минеральная вода. Никаких нежностей, спокойный рассказ о том, что интересного случилось за день. Правда, цветы и свечи... И никто не слышит слова Карин: «Я одна до конца недели» и не видит молчаливый ответ Марка: зажмурил глаза и с мягкой улыбкой несколько раз кивнул головой. Это очень хорошо, что нет занавесок на окнах: смотрите, мы просто ужинаем и никуда не торопимся. Почему при свечах? Был длинный, трудный рабочий день, люди устали, а мягкий свет хороших восковых свечей помогает расслабиться и располагает к откровенности.
Марк встал из-за стола:
- Позвоню Тому сказать спокойной ночи, проверю почту, приму душ, побреюсь и...
- Не дразни, - засмеялась Карин. – Я уже говорила с Флори. Ты не торопись, я уберусь на кухне, приму ванну, закроюсь в спальне и буду ждать тебя. Не торопись, я люблю лежать, ждать и ни о чем не думать. Телефон я уже выключила. Не торопись, если я засну - ложись тихонько рядом и жди, не буди меня, я сама проснусь. 
Марк хотел поцеловать Карин в шею за ухом, но она мягко увернулась:
- Нет, ничего не надо, потом. Иди, я буду ждать и улыбаться.
- Карин! А почему дверь в спальню закрыта, «мне странно это». Можно посмотреть?
- Конечно! Только не сейчас.
- Там что,  неубрано?
- Там убрано. Придешь – увидишь. Ступай, я уже начинаю ждать.

Марк поднялся к себе, набрал номер и приготовился поговорить с сыном. Трубку взяла бывшая жена, с которой после развода сохранились спокойные отношения. После нескольких ничего не значащих вступительных фраз Марк сказал, что хотел бы...
- Посмотри на часы, полуночник! Ребенок давно спит. И завтра утром не звони, не тревожь нас с утра. Если получится, я сама тебе позвоню. Да, Марк! Ты не мог бы взять к себе Тома в четверг? Мне надо маму отвести в больницу. 
Марк засмеялся:
- Теперь скажи только, что его надо забрать из школы и я тебе откажу, потому что освобожусь только в 5 часов. 
Женщина долго молчала, потом спросила:
- Тогда почему ты смеешься?
- Потому что ты сама привезешь Тома к Карин. Правда, Флори эту неделю с папой, и Тому придется поскучать пару часов до моего прихода...
- Это неудобно, как я объясню мальчику...
- Не придется ничего объяснять. Они с Карин давние любовники, оба будут рады. Лишь бы Карин была свободна. Я поговорю с ней и завтра тебе позвоню. Спокойной ночи, ты меня очень порадовала. 
- Спасибо, Марк, спокойной ночи.
Потом он проверил почту, ответил на срочное письмо, принял душ и в пижаме спустился вниз. Дверь была незаперта, свет нигде не горел, но недалекий уличный фонарь позволил не спотыкаясь подойти к спальне и открыть дверь. У изголовья кровати стоял привычный торшер с единственной матовой неяркой лампочкой, а сама кровать почему-то оказалась  посреди комнаты. Странно. Подошел, все с себя сбросил, откинул одеяло и замер: Карин спала – или притворялась, что спит. Она была в короткой ночной рубашке без рукавов теплого красного цвета. Он посмотрел на потолок, повертел головой во все стороны и тихо-тихо лег, стараясь не потревожить Карин. Расслабился и стал ждать, когда Карин перестанет притворяться и засмеется.  Скоро Марк почувствовал, что засыпает и погасил свет. Карин глубоко вздохнула, повернулась к нему лицом и её рука стала что-то искать, потом нашла, и Карин прошептала ему в самое ухо:
- Я люблю, когда он ещё мягонький. Давай тихо полежим и подождем, пока он подрастет и окрепнет. Только свет зажги, я хочу всё видеть... Дурачок, ты думал – я сплю?
 
Первый муж был агрессивный, но неумелый,  однообразный любовник, который не сумел разбудить молоденькую и неопытную Карин. Он думал, что Карин фригидна и все его усилия ничего не могут исправить. Он не понимал, что Карин нужна не мощная грозовая быстро прилетающая и моментально улетающая схватка, а несколько минут спокойного ожидания и тихих ласк, после которых всё будет дозволено, если любишь. После рождения Флори она потеряла всякий интерес к сексу. Муж решил, что ничего исправить нельзя, стал искать облегчения на стороне, семьи не стало. После развода полюбовно решили, что мальчик, которому к тому времени было уже 4 года, живет неделю у мамы, неделю у папы. Поначалу родители были довольны, а мальчика никто не спрашивал. Флори любил папу, любил маму, ничего не понимал, а спросить почему-то боялся. Скоро папа второй раз женился, потом  мальчику объявили, что у него будет братик. Флори сказал, что ему никто не нужен и он хочет насовсем остаться с мамой. Папа и мачеха любили Флори, но с рождением малыша Флори загрустил. Все думали, что это ревность, но ошибались. Просто с мамой и Марком было спокойнее, интереснее и веселее. А уж если и Том был рядом... Совсем недавно во время обеда Том, сидя рядом с Флори в кухне Карин, спросил у неё:
- Можно мы будем жить все вместе у тебя в доме?
- Что ты имеешь в виду, я не поняла?
- Всё ты поняла, - обиделся Флори. – Думаешь, мы не знаем, что вы с Марком ...  
- Карин! Я люблю тебя и хочу жить с тобой, папой и Флори. А моя мама и папа Флори пусть приходят к нам в гости. Я больше не хочу, чтобы меня как игрушку возили туда-сюда...
- И я не хочу, это неправильно, это вам нужно, взрослым, а не нам, - Флори посмотрел на Тома, мальчики закивали головами, а Карин не знала, что сказать и чуть не плакала. 

Свет в спальне горел всю ночь. Под утро Карин проснулась счастливая и опустошенная. Даже улыбаться сил не было, хотя очень хотелось. А вставать надо, сегодня в 8 утра встреча с прорабом. Посмотрела в окно – светает. Посмотрела на Марка – он ещё спит. Сбросила ноги с постели, нашла тапочки, встала, надела теплый халат, глубоко вздохнула, потянулась... и упала обратно на кровать. Это Марк проснулся и потянул её вниз.
- Погоди, не уходи.
Карин покачала головой и улыбнулась. Ну, наконец-то!
- Я больше не могу. И у меня свидание, в 8 приедет прораб. Поднимайся и ты, пора.
- Приляг на минутку, - попросил Марк. И передал просьбу своей жены.
В ответ Карин пересказала недавний разговор с мальчиками и добавила, что она в четверг свободна, дети правы и вопрос надо решать кардинально. 
Начался новый день. Прораб сказал, что  заказчик хочет другую черепицу, а под неё надо другую обрешетку. И что сантехника... и день закрутился. В то же время Марк переделывал песню, приспосабливал под хриплый голос необученного певца, того самого актера, играющего главного героя. Но он работал в наушниках, в полной тишине и снаружи можно было подумать, что он весь день лежит на диване и читает книгу. Или спит. 

В четверг всё получилось хорошо, но не так, как было задумано; не совсем так.  Маме Тома надо было в туалет, дело житейское. Но она забыла ключи от квартиры Марка, попросила Карин открыть его дверь, но вдруг смутилась: «А можно мне...». Карин сразу поняла и пожала плечами:  «Что за проблема», - и показала рукой, куда идти. Том, как только вошёл, взял Карин за руку и не отрываясь смотрел  ей в глаза. Когда они на несколько минут остались вдвоем, мальчик сказал тихо, серьёзно, и это было мало похоже на просьбу:
- Она хочет завтра меня забрать из школы к себе, но я к ней не поеду. Я хочу остаться с тобой и папой, не отдавай меня ей, мне там неплохо, просто я не могу без тебя, папы и Флори. Почему мы не можем жить вместе, если мы все этого хотим? 
Карин молча обняла мальчика, не зная, что сказать. Это было бы замечательно – жить вчетвером, а лучше впятером, она очень хотела девочку. Но как это сделать? Опять суд, адвокаты, долгие невеселые переговоры. А мальчишек спросят в последнюю очередь, будут думать о правах родителей одних, родителей других, спросят про бабушек и дедушек, про материальное положение... А если это просто любовь, что тогда? 
Когда мама вышла из туалета, Том, не  отрываясь от Карин, сказал тихо, серьезно, и голос его даже не дрожал:
- Я завтра из школы поеду к Карин.
Его мама или не поняла, или сделала вид, что поняла неточно, потому сказала в ответ то, что ни Том, ни Карин не ожидали:
- Конечно, Том. Я целый день буду в больнице с бабушкой, и если Карин может забрать тебя к себе, если ей не трудно ...
- Ей не трудно. Поэтому я останусь у неё и папы, - сначала Том хотел продолжить и сказать, что он останется надолго, навсегда. Но очень быстро сообразил, что сейчас не надо, потому что бабушка больна, и мама может обидеться и...
Словом, Том замолчал, а его мама почему-то обняла не его, а Карин и собралась уходить. 
- Очень плохо? – спросила Карин.
- Боюсь, что... Не надо говорить пока, через несколько дней будет точный ответ, тогда...
- Том! Позвони папе, спроси, когда он возвращается. Телефон в большой комнате на пианино, как обычно.
Когда мальчик ушёл звонить, Карин сказала:
- Тому хорошо у нас. Хорошо с папой, хорошо со мной, они дружны с моим Флори. Ты же знаешь, что мы с Марком больше чем друзья. Оставь нам мальчика ...
- Карин!?
- Тебе еще тридцати нет, Лора, я старше тебя всего на 3 года. У нас с Марком будут два сына и маленькая девочка. 
- Карин!! Как ты можешь, это мой сын. 
- Если он будет жить с нами, а ты – приходить, как к себе домой, когда захочешь, он будет тебя помнить, знать, что ты его мама, а я – просто Карин. Он будет любить тебя всю жизнь...
- Что ты говоришь, Карин?
- Сейчас его как игрушку передают с рук на руки. И ни  о чем не спрашивают. А он хочет жить тут, в моем доме. А его... как куклу... как моего Флори... – Карин чуть не плакала. Но удержалась, покривила губами, положила руки на плечи Лоре, которая была на полголовы ниже неё и прошептала, потому что Том в соседней комнате уже прощался с Марком:
- Не обижайся. Пусть мальчик поживет у меня, пока твоя мама болеет. Приезжай, когда сможешь. Если он захочет к тебе, я отвезу сама; или Марк. И не ревнуй Марка ко мне. Вы же давно расстались, у тебя новая семья, Марку там нет места.
Карин поняла, что мальчик прячется, не зная, что сказать, и позвала его попрощаться:  
- Томи, мама уезжает. Завтра она не сможет тебя забрать. Ты поживешь у меня, пока бабушка болеет. 
Мальчик ничего не понимал, не знал – радоваться или плакать. Подошел, глядя на стоящих рядом женщин снизу вверх, обнял обеих и сказал:
- Я тебя люблю, мама. И тебя тоже, Карин. – Посмотрел маме в глаза: - Только твоего ... – он не знал, как продолжить, потому что мама уезжала (в голове у него всё смешалось), и он вдруг подумал, что мама хорошая и с ней тоже хорошо. «Ну почему взрослые такие глупые», - подумал Том и заплакал. А Лора подумала о своей маме, о Марке, о новом муже, который не хочет пока детей, потерла ладошкой пересохшие глаза и поехала в больницу.


 

DER KOMPONIST SERGEJ KOLMANOVSKIJ

    STELLT SEIN DEM GEDENKEN AN REICHSKRISTALLNACHT GEWIDMETES ORATORIUM „TRAUERGESÄNGE“ VOR. DIE TEXTE SIND VOM ÖSTERREICHISCHEN DICHTER PETER PAUL WIPLINGER.

    www.besucherzaehler-homepage.de